Шмелев Иван Сергеевич

ПЕРСОНАЛЬНЫЙ САЙТ МУЗЕЯ В АЛУШТЕ
Республика Крым, г.Алушта, Профессорский уголок, ул. Набережная, 2
+7 365-60 2-59-90
Солнце мертвых 12
Меню сайта


Произведения
  • На скалах Валаама, 1897
  • По спешному делу, 1906
  • Вахмистр, 1906
  • Распад, 1906
  • Иван Кузьмич, 1907
  • Под горами, 1907
  • Гражданин Уклейкин
  • В норе, 1909
  • Под небом, 1010
  • Патока, 1911
  • Человек из ресторана, 1911
  • Виноград, 1913
  • Карусель, 1916
  • Суровые дни, 1917
  • Лик скрытый, 1917
  • Неупиваемая чаша, 1918
  • Степное чудо, 1919
  • Солнце мертвых, 1923
  • Как мы летали, 1923
  • Каменный век, 1924
  • На пеньках, 1925
  • Про одну старуху, 1925
  • Въезд в Париж, 1925
  • Солдаты, 1925
  • Свет разума, 1926
  • История любовная, 1927
  • Наполеон, 1928
  • Богомолье, 1931
  • Рассказы, 1933
  • Забавное приключение, Москвой, Мартын и Кинга, Царский золотой, Небывалый обед, Русская песня
  • Лето Господне, 1933-1948
  • Родное, 1935
  • Няня из Москвы, 1936
  • Иностранец, 1938
  • Мой Марс, 1938
  • Рождество в Москве, Рассказ делового человека, 1942—1945
  • Пути небесные, 1948
  • Старый Валаам, 1950


  • Форма входа


    Поиск


    Друзья сайта
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz


  • Статистика

    Онлайн всего: 1
    Гостей: 1
    Пользователей: 0


    Приветствую Вас, Гость · RSS 20.11.2017, 10:28

    СОЛНЦЕ МЕРТВЫХ

     

    продолжение

                  

       ВОЛЧЬЕ ЛОГОВО

      

       В Глубокую балку пойти -- за топливом?..

       Там стены -- глубокой чашей, небо там -- сине-сине. Кусты да камни. Солнечный зной курится, дрожит-млеет. Спят тысячелетние пни дубов, заваленные камнями, -- во сне последнем. Я бужу их своей мотыгой. С гулом и свистом летят их проснувшиеся куски -- солнце: будут светить зимою. Дремлет на солнцепеке каменная змея -- желтобрюх, заслышит шаги -- поведет сонным глазом -- и завернется: знает меня, привык. Я побаюкаю его тихим свистом. А он все дремлет, поставив на стражу глаз в золотом кольчике. Что и я -- порожденье того же солнца. Такой же нищий. Всегда -- один. А вот и она, ящерка-каменка, -- вышурхнет, глянет и -- обомлеет. От страха? От удивленья на Божий мир? Застынет стрелкой и пучит бусинки глаз -- икринки. Цикады трясут и трясут над ухом ржавой, немолчной гремью -- жаркое сердце балки. Вот -- оборвут, и глохнешь от тишины, кружится голова с умолчья.

       Сил не хватит дойти до балки: день уже отнял силы.

       Пень, иззубренный топором... Я знаю его историю.

       Это было полной весной, когда цвели глицинии по веранде, и черный дрозд на верхушке старого миндаля тихо, нежно насвистывал вечернюю песенку нашему новоселью. Приветно глядело все: розовые кусты шиповника по ограде, белые стены домика с зелеными ставеньками-ушами; павлин, пробирающийся под кедром -- к ночи, синий дымок над кухней -- первого ужина... уже ночные, синею мглою охваченные горы, намекающие душе:

       -- Отныне... вместе?

       Теперь будут они следить за тихою жизнью нашей, впускать и укрывать солнце, шуметь дождями. Золотые и синие -- солнечные и ночные -- будут глядеть на нас до светлого конца жизни...

       В тот вечер робких надежд я тихо ходил по саду. Мои деревья! Это -- старый миндаль... обгрызли его кору, но глядит еще бодро и весь осыпан. А это... персик? Его донимают ветры... -- ну, ничего, подвяжем. А вот и дуб. Ты долго будешь расти, долго-долго... Увидишь старого человека, меня-другого... он сядет здесь, -- поставить скамейку надо, -- и погасающими глазами будет смотреть на сад, новый всегда, на неменяющуюся звезду над Бабуганом...

       Тогда я нашел тебя, товарищ моей работы, дубовый пень. Ты валялся под кипарисами, в полутьме, в затишье. Я хозяйственно оглядел тебя, обласкал взглядом -- я так был счастлив в тот вечер! Я тебя обнял и выкатил на свет Божий -- радуйся и ты с нами, будем работать вместе. Слышал ли ты, старик, как домовито-детски мы толковали, куда бы тебя поставить... как ты будешь лежать года, как хорошо посидеть на тебе вечерком, выкурить папироску, глядеть и глядеть на море, мечтать по далям и крепко верить, что не порвется нить нашей жизни, потянет другую, родную, нить... а ты все будешь благодушным свидетелем новых жизней... Теперь ничего не будет. Ты весь иссечен, горы колючек изрублены на тебе, горы мыслей порублены на тебе, сгорели... Сожгу и тебя, клиньями расколю и сожгу -- неродившуюся надежду.

       Я разглядываю рубцы на пне -- по ним ползают муравьи. Постукивают ворота?..

       ...Татарские кони ржут, постукивают в ворота -- будет прогулка в горы. Цикады бьют погремушками, день жаркий-жаркий, обвисли груши в моем саду, персики и черешни осыпали все деревья. Это же не мои деревья! И веранда с колоннами, с занавесками из шумящего хрусталя цветного -- это же не моя веранда... Надо спешить -- будет прогулка в горы... Но куда же девались все?! Лошади давно ждут, нетерпеливо постукивают в ворота... Я хожу и зову, ищу... Это же не моя веранда, сверкающая огнями!.. Я ищу и зову в тревоге, пробегаю в огромных залах. Это не мои комнаты... Мои комнаты были проще: ласковые, покойные... Не этот холодный свет, и черешни не лезли в окна... Я хожу и хожу по залам... Где-то тут мои комнаты...

       Опять я вижу рубцы на пне, бегают муравьи. Осматриваюсь слипающимися глазами. Ну, вот и сад, и мои деревья... Это же сон мне снился, минутный сон... Вот и наш тихий домик. Спешить никуда не надо. Опять Тамарка громыхает воротами.

       Дико кричит павлин -- что-то его вспугнуло. Что такое? Что еще может теперь случиться?..

       Я слышу воющий голос -- к морю...

       -- Ой, люди добры-и-и... гляньете!.. Гляньте же, люди добры-и!..

       Это в Профессорском Уголке, внизу.

       "Уголок" давно мертвый. Не звонят по пансионам колокола, не сзывают гостей на завтраки, на обеды: сорвали колокола, сменяли на спирт подвальный. Пойдут колокола в дело -- в пули: много еще цельных голов осталось. Не доносит повечеру трели отдыхающей певицы, трио Чайковского: умолкли певицы, музыканты, раскрали песни Чайковского, треплются по ларям базарным.

       Внизу голоса ревут -- там еще обитает кто-то! Берлоги еще остались.

       -- Ой, люди добры-и-и...

       Нет ни людей, ни добрых.

       "Золотая роза" розовеет еще стенами. А вот и "Вилла Марина", и "Вилла Анна"... но там теперь обитают совки, мелкие совки-сплюшки: кричат по ночам тоскливо: сплю-у... сплю-у... Спите, не потревожат. Вон шафранного "Линдена" корпуса, когда-то в розовых олеандрах, в зеленых кадочках, на усыпанной гравием площадке. Прощай, олеандровая роща! Выдрали ее садовники-трудолюбцы из кадушек, пожгли кадушки. Старик адмирал, хозяин, поглядывал оттуда в трубу на море. Выстроил себе новый корабль -- на суше, прохаживался с сигарой по балкону в сиянии белоснежного кителя, в свежем сверканье брюк, в белых, бесшумных туфлях, просоленный морями, белобородый. Променял штормы на сладкий штиль, праздный кортик -- на трудовой секатор, каткую палубу -- на крепкие, в гравии, дорожки. Вывел розовые стены из олеандров, лиловые -- из глициний, сады персика и диканки... Разбили его трубу, и ушел адмирал под землю: там-то уж совсем тихо. Встал на его "корабль" огромный Коряк -- дрогаль, зацепился с семьей, с коровой и ждет упорно: отойдет ему дом -- дворец с виноградниками и садами -- за великие труды жизни: возил адмирала на таратайке в город! Сторожит пустоту -- усадьбу да помаленьку выламывает рамы.

       Внизу голоса растут. По балке доходит четко -- воющий бабий голос:

       -- Да лю-ди... добрые!., да вы ж гляньте!..

       -- Усе кишки вымотаю с тебе... за мою Рябку!.. Это -- Коряка голос, рык сиплый.

       -- Да вы ж толичко гляньте... лю-ди добрые... хозяина моего забивает!..

       -- Мя... со мое подай... из глотки вырву! Зараз сказывай, куда ховали!.. утрибку, гадюки, лопали... с моей Рябки!..

       -- Побий мене, Боже... да усю неделю в Ялтах крутился... да вы ж перво дознайте у сосидий... Дядя Степан, да ваша Рябка и близко не доступала! За чого ж вы стараго чоловика забиваете?!

       Человека забивают? И этот воющий голос -- голос человечий? и рык-зык этот?!

       -- Шку-ру, пес... мя... со мое подай! Шшо твой выблядок у мылыцыи ходит... да я сам утрудящий... Буржуев поубивали, теперь своего брата губите!.. Я за свою Рябку... дьявола лютые!..

       -- Да я... зараз в камытет самый, рылюцивонный... як вы генераловы сундуки ховалы...

       -- А тебе... шо? ма-ло?! шшо нэ подавылась?! Мало, сука, добрых людей повыдавала, чужое добро ховала, на базар таскала?! Да я твой камытет этот... одна шайка! Ду-шу вытрясу... мясо мое подай!

      -- Чего ж вы не заступляетесь... люди добрыи?!

       Я слышу тупой удар, будто кинули что об землю.

       -- У-би... ил... живого чоловика убил... люди божьи!..

       -- Насмерть убью -- не отвечу! У мене дети малыи...

       По горкам шевелятся -- выползают букашки-люди. И там, и там. Где-то в норах таились. Все глядят на площадку под "Линдена"-пансионом с холмов -- на сцену, как в греческом театре. Прикрыли глаза от солнца. Далеко внизу, на узкой площадке, в балке, прилепилась мазанка: синий дымок вьется над белой хаткой. Во дворике копошатся -- люди не люди -- мошки: двое крутятся на земле; синее пятнышко бегает, палкой машет.

       С Вербиной горки бегут ребята, орут:

       -- Под "Линденом" убивают! Ганька, гляди Тамарку!..

       Кричит Ганька:

       -- Хочу... как убива-ют!..

       Выглянули и соседи. Лялин голосок точит:

       -- Это Степан Коряк, мамочка... в белой рубашке... ногой в живот прямо, мамочка... коленком!..

       -- Ля-личка, не надо! Боже, какие звери...-- взывает старая барыня. -- Ради Бога, Ляличка... уходи, не надо... Няня, да что такое?..

       -- Да что... Глазкова старика Коряк за корову убивает... -- доходит из-под горы нянькин голос.

       Она спустилась под упорную стенку, чтобы лучше видеть.

       -- Так и надоть, слободу какую взяли! Полон-полон дом натаскали, всего-всего... Каждый божий день у Маришки и барашка, и сало, и хлеба вдосталь, и вино не переводилось... мало! чужую корову зарезал и! Гляди-гляди, как бьет-то! а? Насмерть теперь забьет!

       Смотрит, несчастная, и не чует, что ждет ее. Запутывается там узел и ее жалкой жизни: кровь крови ищет.

       А на театре -- хрипу и визгу больше, удары чаще.

       -- Люди добрые... заступитесь!..

       -- Печенки вырву!.. ска-жешь, вырод гадючий!.. мясо куды девал!.. мя... со-о?!..

       -- Эх, сыновья-то в городе... они б ему доказали! До-кажут!

       -- Самый большевик был, как на чужое... а самого тронули... как разоряется!

       -- За-чем... Коряк за свое добро бьет! Моду какую взяли, хоть не води коровы. В покои уж стали ставить, с топором ночуют!

       -- Вот они, буржуи окаянные... до чего людей довели! Жили все тихо-мирно, на вот... завоевались!

       На театре дело идет к развязке. Рык глуше, словно перегрызают горло:

       -- Ку... ды... мя... со...

      -- Ой, побегу, мамочка!..

       С холмов воют:

       -- Бей его, Коряк, добивай!..

       -- Как так -- бей?! Доказать сперва надо! Бей... Много вас, бителев!

       -- Он вон, в Ялтах был столько-то ден, баба его доказала!

       -- Звери, а не люди... Ляличка, сту-пай! ступай-ступай, нечего тебе слушать...

       -- Ма-мочка, я хочу...

       И доктор, под зонтиком, тоже смотрит из-под руки, потряхивает бородкой. Кричит в пространство:

       -- Трагедия... под горами! Хе-хе!.. Борьба титанов!.. волки грызут друг дружку! Валяйте, друзья мои... валяйте апо-фе-оз культуры! До скорого свиданья...

       Уходит доктор к миндальным своим садам -- "садам миндальным".

       Лезет из балки другой сын нянькин, голенастый подросток Яшка, -- ездит уже с рыбаками в море. Кричит в задоре:

       -- Раз Коряк взялся -- шабаш! Прихватил за грудки... да как его оземь... раз! А старик живуч!

       -- Уйдите, уйдите все! не могу... не могу -- не могу... -- кричит истерично старая барыня, зажимая уши.

       Вскрикнула-всполошила Ляля:

       -- Ястреб!.. ястреб!!.. Айй-ю-уюайй!..

       Ширококрылый, палево-рыжий ястреб, с белым комком под брюхом, тянет по балке вниз, где Коряк душит коровореза.

       -- Курочку вашу!!.. вашу!!!.. -- отчаянно верещит Ляля, топочет и бьет в ладошки. -- Туда... за дубки спустился!.. пух-то, глядите, пух!.. Айй-ю-у-айй!..

       Белый пушок плавает над кустами. Я качусь по сыпучей круче, рву на себе последнее, падаю на камнях и сучьях высохшего потока. Кричат голоса, пугают, в ладоши бьют:

       -- К дубкам берите! Слетел, проклятый!..

       Я вижу над головой -- белесо-пестрое брюхо с подтянутыми когтями. Темнокрылою хищной тенью уплывает стервятник по балке -- к морю.

       Я добираюсь до места и нахожу белую курочку -- кровь и перья. Вижу оторванную головку, с сомкнутыми глазами, с похолодевшим гребнем, и по мертвым сережкам признаю Жаднюху. Только-только подремывала она на моих руках, клевала горошек доктора, и в ясном зрачке ее смеялось золотой точкой солнце... Прощай и ты, маленькое созданье, не оставившее следа! Теперь сметаются все следы, и перестало быть больно. И теперь ничего не жаль.

       Я беру кровяной комок в перьях. Это не кусок мяса: это наша родная собеседница кроткая, молчаливый товарищ в скорби.

       И другой раз за этот истомный день взял я тяжелую лопату, пошел на предел участка, на тихий угол, где груда камней горячих... И наложил камень, чтобы не вырыли собаки. Трещит плетень, глядит из-за плетня Яшка.

       -- Так лучше бы мне отдали!

       Он прав, пожалуй. Не все ли равно теперь: земля или брюхо Яшки? Земля -- лучше, земля покоит.

       Я вижу его глаза, заглядывающие под камень. Идущие глаза. Когда стемнеет, я выну ее и схороню в Виноградной балке.

       Индюшка стоит под кедром, поблескивает зрачком -- к небу. Жмутся к ней курочки -- теперь их четыре только, последние. Подрагивают на своем погосте. Жалкие вы мои... и вам, как и всем кругом, -- голод и страх, и смерть. Какой же погост огромный! И сколько солнца! Жарки от света горы, море в синем текучем блеске...

       Внизу затихло. Зрители уползли в балки, в норы. Убил ли Коряк -- не важно. Теперь -- не важно. Убил... -- слово совсем пустое.

       Я хожу и хожу по саду, дохаживаю свое. Упора себе ищу?.. Все еще не могу не думать? Не могу еще превратиться в камень! С детства еще привык отыскивать Солнце Правды. Где Ты, Неведомое?! Какое Лицо Твое? Не хочу аршина и бухгалтерии... С ними ходят подрядчики и деляги. Хочу Безмерного -- дыхание Его чую. Лица Твоего не вижу, Господи! Чую безмерность страдания и тоски... ужасом постигаю Зло, облекающееся плотью. Оно набирает силу. Слышу его зычный, звериный зык...

       Великие мудрецы, где вы?! Туманами подымаются храмы ваши, в туманах тают... Чистый разум... призрачный мир идей... отсвет метнувшегося человеческого мозга! Где вы там, бледные существа? В каких краях обитаете? Какие на вас одежды? В луче бы солнца спустились, что ли, бесплотные, породили бы из неоправданных мук, из неоплатных страданий новое существо, неведомое доселе миру. Свершили чудо! Сошли бы в дожде на землю, радугой перекинулись над морем, упали в громе! Или спускались вы, да продали вас за грош, на обертку пустили под собачье мясо, в пыжи забили? В Проповеди Нагорной продают камсу ржавую на базаре, Евангелие пустили на пакеты... Пустое небо прикрылось синью, море прикрылось синью: стоит одно другого.

       Скорей бы вечер... Я... Кто такой это -- я?! Камень, валяющийся под солнцем. С глазами, с ушами -- камень, Жди, когда пнут ногой. Некуда уходить отсюда... Гляди на горы: они в блеске, воздушные. На море... -- праздничное оно всегда. Безмолвие за ним, так... -- туманность. На что же еще глядеть?..

       Там, в городке, подвал... свалены люди там с позеленевшими лицами, с остановившимися глазами, в которых -- тоска и смерть. И там те семеро, бродившие по горам... Обманом поймали в клетку. Что они чувствуют -- скрученное железо? Я еще волен бродить. Для них один только ход -- в могилу. "Истребитель" стоит у пристани, гроб железный. Его краснозвездная команда наелась баранины до отвалу, напилась из подвалов и теперь спит -- до ночи. И красный вымпел тоже уснул -- до ночи.

       Что-то говорил доктор... Что-то случиться может... В небо смотрю я: может?

       Больно глазам от света.

       Я хожу и хожу по саду, смотрю на камни. Что же случиться может? Какое чудо? К кедру приду, постою, будто ищу чего-то. От кедра пышет. Душно от Черных кипарисов. Все накалилось, струится, млеет. Солнце все мысли плавит. От кедра гляжу на домик, на маленькую веранду. Здесь ли я жил когда-то?! Смотрит веранда заплаканными глазами зацветших стекол. Голубые глицинии давно опали, засохли тиссы перед крылечком...

       На пустыре, за балкой, возятся возле Лярвы, подсовывают оглобли. Вертятся вербины собаки, Цыган и Белка.

       Кричит от дороги кто-то:

       -- Прирезать бы да на ко-клеты!

       Это дядя Андрей с исправничьей дачи -- Тихая Пристань. Одет по-дачному -- в парусинном костюме, в мягкой, господской, шляпе, раздобытой. Смуглый, сутулый, крепкий и -- темный весь. Посиживает по бугоркам, поглядывает на дачки... побуркивает в кустах с такими же. Ходит -- подумывает.

       Не отвечают на его оклик, над Лярвой возятся.

       -- Теперь человечину едят, а на конятину заглядишься! Казанские татаре за говядину признают... А нам все чтобы мя-со было! Я вот... невете... реянец! По мне, хоть и не будь его вовсе, ей-Богу! у меня от его... за-пор навсягды, сказать... вовсе для меня вредная пища, яд!..

       Не отвечают ему от Лярвы. Он подходит к моей заграде:

       -- Гляжу-гляжу на ваше индюшечку... ужахаюсь?! Ку-да заходит! И, лих ее носит, куренков куда заводит! Какой дурной подшиб палкой -- по нонешнему времени... капитал! Вон как у Вербы с гусем... ночным делом ухватили, даром что собаки. Теперь человек злей собаки! А я свинку свою на ячменек выменял, да за перекопку татаре вина пять ведер... до весны до самой обеспечен. А как отсужу Лизаветину корову... Как так я в мае получил за перекопку? Это все Прибытка старая с дурной головы плетет! В мае я за энту... за осеннюю перекопку, а вчера опять получил, за обрезку, очень огромадный виноградник! Вот Лизаветину корову отсужу, на мои гроши купила, стерьва.. тогда я, сказать, барином ходить буду! А чего я спросить желаю... про павлина! Чего он у вас на холостом ходу ходит? То ли бы уж скушали, а то на базар, татаре богатые по случаю из хвоста позарются... татарки ихния заместо цветов в волоса убирают. А мясо у них, сказать... не вредное?..

       И отходит -- в прогулочку. Идет -- подумывает.

       Павлин... Разве он мой еще? На табак если выменять... осталась одна щепотка, а курить надо много... К ночи надо беречь, к ночи наваливаются думы. Одичал теперь, не поймать. А на табак бы можно -- не пшеница.

       Осматриваюсь, отыскиваю павлина. Вон он, по пустырю бродит, хвостом возит. Татаркам на украшение... богатым. Остались еще богатые? Гляжу -- прикидываю... и он глядит на меня, мой "табак". Я отвожу глаза, стараюсь подавить прошлое. Первые радостные утра, начинавшиеся криком его на крыше нашего дома, его топотаньем по железу... А без него будет еще чернее...

       Я сажусь на каменное крылечко у веранды. Оно остыло. Солнце ушло за домик. Гляжу на сухие грядки -- солнце и с них сползает. Да, огурцы пожухли. Поклеваны помидоры, висят кровяными лоскутками. И поливать не надо. Всматриваюсь в потрескавшуюся у ног землю. Муравьи еще живы, суетятся-тащат по своим норкам. Какие-то и у них планы. Этот как будто размышляет, поводит усиком... не мыслитель ли муравьиный? Я беру ветку сухого тиса и веду по земле, мету. Где теперь планы и... философия? Так и все. Чья-то слепая сила. Метет... И... солнце по кругу ходит. Вечно ли ходить будет... Придет и на него сила. И оно не будет ходить по кругу.



      
    страницы:
    1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18
    19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34
    Бесплатный конструктор сайтов - uCoz